Мы вовлекаемся, если обижают нашего человека

Изабелла Евлоева – ингушская журналистка, гражданская активистка, редактор сайта и телеграм-канала Фортанга, посвященного ингушским политзаключенным  и событиям вокруг ситуации с изменением границы между Чечней и Ингушетией.
(26 сентября главы Чечни и Ингушетии подписали соглашение об определении границы между регионами. Общественность в Ингушетии сочла обмен неравноценным, на площадь вышли тысячи людей).

Евлоева стала лицом Фортанги, хотя за редакционную политику отвечают несколько человек. Остальные скрывают имена в целях безопасности. 

Массовые многотысячные  ингушские протесты начались в Магасе осенью 2018 года. В результате примерно десятая часть Ингушетии, самого маленького по площади региона России, отошла Чечне. Народ вышел на улицу и стоял почти весь октябрь, требуя отменить соглашение и провести всенародный референдум, как того требует закон при изменении очертаний регионов. Заявляли и о фальсификации голосования по границам в народном собрании республики. Над протестующими нависла угроза силового разгона. Но потом власти согласовали акцию до конца месяца. 
Изабелла работала на НТРК “Ингушетия” начальником отдела продвижения, но на республиканском ТВ тема митингов была табу, хотя митинговали под окнами телеканала. В тот момент она была в декрете, однако, решила принять участие в протестах. Освещала все события митинга в соцсетях, помогала командированным федеральным журналистам найти источники информации, была практически пресс-центром протеста.
Власти как могли, замалчивали информацию из Магаса. Интернет и мобильная связь глушились, а ситуация остро нуждалась в освещении. Тогда журналистка при помощи волонтеров открыла сайт Фортанга.орг и его спутники, – телеграм канал и инстаграм. Фортанга, – по имени реки, по которой прошла новая административная граница спорного участка земли. 

Конституционный суд Ингушетии вынес постановление, – сделка по границе нелегитимна, ее следует отменить. Однако, вопреки закону и своей компетенции Конституционный суд России легитимизировал территориальные изменения, сославшись на то, что референдум требуется лишь при изменении границ, а в данном случае они не были установлены ранее. 

Изабелла Евлоева покинула Россию в феврале 2019 для участия в программе релокации журналистов. Она планировала вернуться в Ингушетию спустя два месяца, но силовики развернули массовые репрессии против лидеров и активистов протеста и возвращаться стало опасно.
О том, как “Фортанга” работает в эмиграции, почему пришлось на несколько месяцев прервать редакторскую деятельность и как “рупор протеста” освещает события сейчас, Изабелла рассказала в интервью.


– Как получилось, что вместо двух месяцев вы остались в Европе на неопределенный срок?

– В начале 2019 года Евкуров инициировал принятие в новой редакции уже действующего закона о референдуме. В редакции от 31 марта 1997 года документ предусматривал референдум при нужде изменить границы республики. В новом варианте, который рассматривало народное собрание, не оказалось  основополагающего абзаца. (В нем было сказано, что в обязательном порядке на референдум выносятся “вопросы об изменении статуса, наименования республики, ее разделении или объединении с другими субъектами Российской Федерации, изменении ее территории или границ в соответствии с законодательством РФ)”.
Зампредседатель парламента в ответ на возмущение общественности заявил, что абзац “выпал”. Нарастал новый протест и Евкуров отозвал законопроект.
Думаю, это было провокацией. Люди вышли на митинг 26 марта. А 27 утром случился силовой разгон Росгвардией, произошли столкновения полиции с митингующими. А уже в начале апреля активистов начали арестовывать и заводить уголовные дела. Чтобы не сесть в тюрьму, я осталась в Европе, мое изгнание затянулось. 

– А как было там, на площади, в октябре?

– Борьба, война, полевые условия. Статьи писались с колёс. Сейчас я стараюсь брать больше комментариев и делать материалы более нейтральными. Я уверена и сейчас в правоте народа. Во время протестов у меня было больше запала, энтузиазма. К сейчас нет такой активной борьбы. Соратники сидят в тюрьме. Инфоповоды стали печальные. 

– Как вы думаете, почему власть жестким преследованием сломала структуру мирного протеста? Есть ведь опасность, вместо мирного пути недовольство народа изберет более радикальный?

– Именно для того, чтобы нейтрализовать гражданскую активность в Ингушетии. И отчасти это удалось. После осенних митингов Евкуров предлагал диалог лидерам протеста. Однако, главным требованием площади была отмена соглашения о границе. Евкуров на это пойти не мог, поэтому и диалог с ним отвергали. Люди стояли на своём. Тогда протест обезглавили, посадив в тюрьму его лидеров. Теперь этот протез свёлся к освещению судьбы преследуемых и политзаключенных и попыткам их освободить. Про это соглашение пограничное уже никто не говорит.

– Однако, тюремные сроки активистам, обвинения лидеров в организации экстремизма (им грозит по десять лет срока) и арест женщины, – Зарифы Саутиевой, могут вызвать новую волну протестов. 

– Силовики могут подбросить наркотики, или оружие, все это знают. Если бы на смену арестованным активистам встали бы другие из народа, то они всех не пересажали. Но Ингушетия маленькая республика, мы не можем, как в Москве собирать толпу людей. Не тот масштаб, не та поддержка, не та огласка. Активистов тоже меньше. До сих пор есть пассивный протест, но ярких лидеров пересаживали. 

Московские протесты начались после наших. В России не было случая, чтобы из-за мнения представителей малого народа  власть сдала назад, чтобы система дала обратный ход. Это возможно только в случае масштабных действий. Как было, например, во время путча в России. Сейчас люди не дошли до точки кипения, тем более, в маленьких республиках с локальными проблемами невозможно добиться чего-то существенного. 

-Вы удивились, когда полиция в Ингушетии прошлым летом начала искать корни московских протестов? 

– Мне было это смешно. Хотя это трагично. Это фарс, бред. Наверное, они и сами поняли что это бред. Якобы у нас одно с московскими протестами финансирования. Но на нашем митинге не было никакого финансирования. На что бы мы там тратили деньги? Люди сами жертвовали деньги на еду, на дождевики, на одеяла, на спальники, других их денег там не было. Неужели хотят создать впечатление, что мы вышли на митинг за деньги? Мы, маленькая горстка  ингушей, пятьсот тысяч на весь мир, смогли взять и раскачать Москву. Конечно, мне бы хотелось, чтобы мы были настолько крутыми. Кроме того, силовики явились с обысками в женские организации. Они занимаются проблемами женщин, детей, домашнего насилия. Это тема крайне непопулярна в Ингушетии. У них нет общественной поддержки. Могу обыски объяснить только тем, что их хотели напугать. 

– Активистов протеста обвинили в причинении вреда росгвардейцам. Обвиняемые не пытались выйти с ними на контакт и объяснить, что лидеры протеста пытались остановить потасовку?

– Те росгвардейцы, которая якобы пострадали во время столкновений, засекречены на судах. Они не говорят своих имён. Насколько я знаю, они увечья не получили. Активисты и лидеры протеста пытались не допустить насилие. Когда тащили одного бойца росгвардии, один из лидеров протеста говорил: оставьте его в покое, даже пытался защитить.  Это из видеосъемки видно. С другой стороны, если бы был реальный приказ, росгвардии ничего не стоило бы избить всех на площади. Но такого приказа не было. Им не нужно было побоища, нужен был повод арестовать лидеров. Если бы началось серьезное столкновение, приехали бы люди со всей республики. Такие вещи у нас просто так не проходят. Мы не кричим “позор” и не снимаем это на камеру мобильного телефона, мы активно вовлекаемся, если обижают нашего человека. 

Знаю, актвисты обсуждали, стоит ли поехать к пострадавшим полицейским в больницу в Ставрополь и поговорить. Мнения разделились, кто-то считал, что этого не следует делать. Росгвардейцы выполняли свою работу.

– Вы сейчас под ощущаете угрозу?

– С самого начала протестов за мной постоянно кто-то следил. За мной ходили двое мужчин. Я даже проверяла. Зашла в мебельный магазин по соседству. За мной шли. Я зашла за ширму. Они растерялись, продавщица заметила, что они чего-то ищут, спросила, что нужно. Они явно были не клиенты магазина.
Я постоянно сталкиваюсь с прослушкой. Мои аккаунты в соцсетях взламывали. Аудио из телеграмма выкладывались в разных каналах, принадлежащих силовикам с определенной подводкой, чтобы казалось, что я там говорю страшные вещи. С тех пор я нахожусь под пристальным наблюдением определённых служб. Это очень неприятно.

 Кому-то выдавались дубликаты моей sim-карты. Я писала заявления, но  реакции со стороны сотового оператора не было, и со стороны полиции тоже. Был случай, когда полицейские забрали у меня телефон, это было когда я вела запись избиения парня полицией. Мое заявление по этому делу передано в ЕСПЧ. Идет разбирательство по статье “препятствование журналистской деятельности и право на сбор и распространение информации. Я не знаю, подал ли заявление тот избитый парень. Наши дела параллельно шли в суде. Я была на его заседании в качестве свидетеля. Увы, суд не принял его сторону.

– Чего сейчас от вас хотят?

– Всё зависит от того, кто хочет получить доступ. У ФСБ есть для этого все рычаги и инструменты.  Но я думаю, соцсети взламываются людьми уровням пониже. У каждого ведомства свой уровень доступа. Возможно, есть цель меня запугать. Конечно, властям было бы легче, если бы я тоже сидела в тюрьме, а Фортанга бы не передавала новости об ингушских политзаключенных, новых репрессиях, обысках, арестах и тд. Возможно, хотят получить информацию обо мне. 

– Поэтому вы оставили на какое-то время журналистскую работу?

– Да, прошлым летом мне написал человек: подумай о своих детях. Человек был удивительно осведомлён о ролях внутри ингушского комитета национального единства. Он знал о вещах непубличных, которые знают только единицы людей. Это заставило поверить угрозе, и я напряглась. Но ответила: вы меня не запугаете. Он написал: подумай, ты же умная женщина и скинул фотографию моего сына,  играющего во дворе. Вы понимаете, что чувствует такой момент любая мать?
Тогда я согласилась отойти от дел Фортанги.
Период вынужденного безделья был самым сложным. В борьбе у меня появляются силы, становится легче психологически, – я знаю, что помогаю землякам. А когда ты ничего не можешь сделать из боязни за родных, ты просто сидишь и тупо прожигаешь своё время.

– Когда вам удалось обезопасить семью, вы снова стали редактором?

 – Да. Я объявила открыто об этом специально, чтобы со мной не связывали публикации, вышедшие без меня. Я готова отвечать только за свою работу, за свои слова, но за других не готова. Для ингушского общества это играет роль.

Я по-прежнему не чувствую себя в безопасности, живя в Европе. Здесь есть большие связи у российских спецслужб. Но я птица не такого высокого полета, чтобы пытаться меня устранять и за рубежом. Я не боюсь, но я понимаю, что за мной по-прежнему наблюдают.

22 ноября в Сунже, в доме родителей Евлоевой силовики провели обыск, который длился более шести часов. Дом был окружен бронетехникой, на прибывшие были в масках. Как рассказала активистка, в дом подкинули списки номеров лидеров протеста. Пожилых родителей Евлоевой допрашивали о ней самой, выясняли круг общения. 

“Во дворе в стеллажах якобы нашли устав ИКНЕ (ингушского комитета национального единства) и телефоны членов комитета, Ахмед Погорова, находящегося в федеральном розыске, Ахмеда Барахоева, Бараха Чемурзиева. На самом деле этого устава не существует”, – рассказала активистка.
Полицейские и ФСБ забрали и увезли телефоны и компьютеры родителей активитски.

– Что делать журналисту в России, который чувствует угрозу в связи с профессиональной деятельностью?

Я думаю, что у журналистов нет в России защиты. Надо уезжать из России с при возникновении проблем и работать удаленно. Я уехала в относительно спокойное время. Но на меня шла активная интернет травля, меня пытались взламывать, а также опорочить и оклеветать. Это бьёт по человеку, подкашивает. Но в этот же период я написала море текстов, была на связи с российскими и международными журналистами, передавала информацию, комментировала как спикер события в Ингушетии. Уехав, я потом не спала несколько месяцев, точнее, спала урывками по два часа в сутки. Это не просто работа, у меня сердце болит за свой народ. Плюс огромный стресс, – видишь, что ты проигрываешь. 

– Когда вы приняли решение остаться в Европе?

– Моя стажировка закончилось в конце апреля. Вовсю шли административные аресты активистов (уголовные дела были еще впереди). Стало понятно, что возвращаться нельзя. Находясь в Европе, я могла безопасно вести свою работу, не бояться что за мной придут. К моим родителям приходили полицейские с повестками, – за мной. В прошлом апреле, когда были митинги ингушей в   поддержку политзаключенных по всей Европе, я ездила их освещать. Мне передавали, Евкуров был в ярости, что видео с акций распространяется. Без моих эфиров они бы не прошли так заметно. У Фортанги значительное число подписчиков и вотум доверия.
Рассказывали, что Евкуров в ярости кричал, зачем меня выпустили за границу, почему мне дали загранпаспорт? Даже вызывал начальника миграционной службы, спрашивал, почему дали? Продолжилась травля: рассказывали, что я собираю деньги на помощь политзаключенным, а сама на эти деньги живу, хожу по дорогим магазинам. Если человек хочет в России быть журналистом или активистом, он должен понимать: будешь объективно и честно работать, рано или поздно за тобой придут.

– Сколько продлится это изгнание?

– Как только завершится уголовное преследование активистов, кому дадут срок, кого-то выпустят, митинговое дело закончится, власти сразу потеряют ко мне интерес, смысла меня преследовать у них не будет. Это если исходить из оптимистичных сценариев. А попытки власти заткнуть нам рот ничем не увенчаются пока есть интернет. 

Лидия Михальченко

Исследовательница Дома свободной России